Галина Пьянова: Отсутствие < Рецензии < Арт-библиотека < Арт

Галина Пьянова: Отсутствие веры в театре — конец театру

20 Октября 2010 г., изменено: 22 Октября 2013 г., просмотров: 1488.

Галина ПьяноваЕдинственному алматинскому независимому экспериментальному театру «АРТиШОК» исполняется 10 лет. Бессменный режиссер театра Галина Пьянова в интервью порталу Artparovoz рассказала о сложностях современной драматургии, отсутствии веры в театре и дефиците драматургов.

Галина, нынешний сезон для театра юбилейный, десятый. Встретите его как-то особенно?

Мы независимый театр и о каких-то датах даже и не думается. Скорее всего, это связано с тем, что нам приходится много работать. К счастью, приходится. Эта работы связана не только с гастролями, но и с организацией разных событий – выставки, фестивали, перформансы. Мы всегда чем-то заняты, у нас даже шутка есть, особенно, когда очень устанем: вот придет наш юбилей, пригласим артистов, сядем, и будем смотреть.

А тут, закрываясь прошлым сезоном, мы поняли, что нам 10 лет, так время быстро прошло. Настолько, видимо, свыклись с мыслью, что мы — независимый экспериментальный театр, что просто были не готовы к тому, чтобы прожить эти 10 лет. Тогда вся труппа решила сделать подарок не столько себе, сколько тем, кто был с нами все эти годы — нашим зрителям. Потому что без их любви, поддержки, понимания и принимания не было бы этих 10 театральных сезонов. Делать какие-то капустники с цветами, вазами – не в нашем духе. Мы хотим весь будущий сезон делать интересные события: театральные, художественные, литературные, и не только на своей площадке, это будут и уличные перформансы, и спектакли в самом настоящем ангаре. Мы пригласили всех актеров, с которыми работали в течение 10 лет, многие из них уехали, перешли в другие театры, стали делать самостоятельные проекты, стали режиссерами, но откликнулись буквально все. Это очень греет душу, 10 лет прошли не зря.

И первое, что будет сделано – мы откроемся своим самым первым спектаклем – Zip- Zap ….или не слова о метле. В свое время он недолго шел в Алматы, спектаклей 15, мы его показали на нескольких театральных фестивалях, даже взяли парочку Гран-при, но алмаатинцы его видели мало. Сыграет его та же команда: Дмитрий Скирта, Алексей Кащин, Вероника Насальская, Елена Тайматова, Елена Набокова, дадим сразу три спектакля. Вот такой будет у нас юбилей.

В большинстве стационарных театров современная пьеса, как отечественная, так и западная, не идет. Там ориентир на классику или бульвар, и перебить это практически невозможно. Как Вы думаете, почему?

Понимаете, предложение всегда идет от зрительского спроса. Это только сказать легко: ай, какие вы, театры, ставите только комедии. Потому что зритель идет на комедии, это кассовые сборы. Любой театр заинтересован в том, что зритель к нему шел, и дело даже не в деньгах, которые приносит зритель, а в том, чтобы он шел. А зритель хочет видеть смешное, это, к сожалению, факт нашей среды, нашего города. Но голод по серьезным постановкам я ощущаю, голод по реакции на какие-то проблемы, в которых живут наши современники, когда ты сам не справляешься и идешь в театр, чтобы найти собеседника. Конечно, тебе не будет дадено ответа, как жить, но ощущение сопричастности, тонкость и глубину переживаний театр дать может. Это очень сложно в формировании драматургии. Поэтому у алматинских режиссеров этот страх присутствует: поймут, ли. Хотя в этом случае, я думаю, надо больше доверять зрителю. Мы позволили себе это сделать, если хотите, это наша гражданская позиция: даже если будет отрицательная реакция, если не поймут, все равно говорить со зрителями жестко, неприятно. У нас была подобная ситуация, когда мы играли спектакль «Клоуны», это был непростой разговор о том, нужно ли искусство стране. Драматургию спектакля мы создавали сами, и ответы получались нерадостные, мы, как и наши герои, были в растерянности. Зрительская реакция была полярной. Одна женщина прямо на спектакле встала и сказала: вы ломаете людям психику! И ушла. Этого боятся актеры и режиссеры, поэтому и не разговаривают на жесткие темы.

Первые наши спектакли были очень позитивными, не потому, что мы так хотели, а потому что так себя ощущали: мы часть этого города, включены в социум. Как себя ощущали, так и отражали на сцене. Мы подкормили нашего зрителя тем, что должно быть всегда весело. И когда произошел перелом, а он произошел не специально, а потому что мы занялись современной драматургией, то часть наших зрителей восприняла это со страхом. Люди подходили к нам после спектаклей и говорили: ой, что-то так грустно сегодня было. Мы начинали анализировать, и понимали, что да, грустно, но так и история-то ведь невеселая. Я просто уверена: если ты доверяешь зрителю настолько, что позволяешь говорить с ним на разные темы, если это умный, честный, искренний диалог, то зритель будет идти в театр.

Наш последний спектакль «Древнегреческие трагедии. Др.Гр.Тр.» получился серьезным неожиданно. Мы сначала хотели сделать истории-страшилки для подростков, но встал вопрос использования древнегреческих терминов, и пришлось глубоко залезть в античную литературу. И поняли, что эта литература дала ответы на все вопросы современной психологии, это сильные ответы. Греки не занимаются морализаторством, они просто предлагают: люди, вы можете так любить, вы можете так поступать, вы можете культивировать такие комплексы, но посмотрите, что за этим следует. Да, это невеселая история, но это и нескучная история. Мы показали это простыми вещами и словами, а не метафорами. И зрители от этого спектакля были в шоке, к нам походили и спрашивали: как вы себе можете позволить так разговаривать? Я им отвечаю: потому что это — про нас. Для большинства древнегреческое — колонны, статуи, что-то холодное и не про нас, а, на самом деле, это про нас. И мы показали, насколько это про нас. В этом сезоне мы снова будем играть этот спектакль, и я уже со страхом жду, как зритель пойдет, как он отреагирует, будет ли найдено понимание. Этот вопрос перед нашими театрами всегда стоит. В нашем городе живут 2 миллиона человек, а театров всего 6, это до смешного мало. Поэтому определенная театральная культура у нас очень сложно прорастает, пробивается, театры боятся потерять своего зрителя, и ставятся комедии. Но современная пьеса необходима, я это чувствую по наличию людей на наших спектаклях, по наличию просьб сделать еще какой-нибудь спектакль, вернуть что-то на сцену. Это очень важно для актера — найти своего зрителя, нащупать темы, на которые ты будешь говорить со зрителем, и быть честным, искренним в этой теме.

Галина, получают ли в отражение Вашем творчестве некие вызовы общества?

Нам часто задают такие вопросы: почему мы не реагируем на политические и социальные вызовы общества. Да потому что права не имеем, так как сами не понимаем того, что происходит. Самая социальная в группе — я, постоянно влезаю в какие-то истории в попытке понять. Но заинтересовать группу какой-то темой, если нет интереса, нет искры, невозможно. В своих спектаклях мы стараемся говорить о других вещах, может, более глобальных, например, присутствия Бога или его отсутствия, не в религиозном контексте, а как нравственная категория. Или поднимаем вопросы человеческого выбора, как этот выбор влияет на дальнейшую судьбу. Это вопросы не социальные, а духовные.

С другой стороны, иногда попадается весьма интересный материал. Однажды я в Комсомольской Правде наткнулась на интервью с Путиным в бытность его президентом. Журналисты газеты сделали потрясающую вещь: они представили честный разговор без анализа и литературщины, просто вопрос — ремарка — ответ – ремарка, то есть отразили все по законам драматургии. Даже в кавычках было написано «Путин смеется», «Путин задумался». Это была настоящая пьеса достойная Гоголя, когда честно расшифрованная запись характеризует поведение людей вокруг. Нас же, актеров, интересует поступочный ряд, поступки людские. И мы так заразились этим материалом, что сделали некую акцию: пригласили зрителей на риддинг — актерское чтение пьесы, и риддингом послужила статья в Комсомолке. В это время мы работали над циклом «Театр в поисках автора», нам позарез был нужен драматург. И вот мы прочитываем эту пьесу, понимаете, с нашей стороны, это было откровенным хулиганством. И вдруг она начинает пользоваться каким-то неимоверным успехом, нас с ней приглашают в Новосибирск, Ереван, еще куда-то. Сложилась абсурдная ситуация: мы просто отразили то, что было написано в газете, и тут – успех. Я до сих пор читаю статьи, особенно в российских изданиях, где пишут, что даже в Казахстане ставят спектакли про их правительство, и у казахов Путин, вообще, женщина. А у нас так вышло: мы Путина определили ростом. Я самая маленькая в труппе, и мой рост решил все. Но это все так раздулось, что мне даже стали сниться сны, что мы сидим рядом с Путиным, и он подозревает, кто все это сделал. Нас потом спрашивали и местные журналисты: почему вы не ставите спектакли про нашего президента? Потому что не давал повода, а здесь дали. Вся наша политичность строится на азартах, потому что это интересно проиграть какую-то ситуацию. Лаборатория нас интересует больше, чем социальное что-то или политическое. Бывает, что жанр диктует нам необходимость реакции на политику. У нас есть спектакль в жанре театра-кабаре, где мы в острой куплетисткой форме проговариваем вещи, интересующие город, потому что город приходит на спектакли. Вот это мы делать умеем, но это лишь жанр. Мы не социальный театр — это факт.

Нынешний театральный сезон посвящен 150-летию со дня рождения Чехова. АРТиШОК отреагирует на эту дату?

Театральные события создают сами театры. Да, есть какие-то даты, есть «датские» спектакли. Но всегда возникает вопрос: а зачем? Понимаете, на сцене хорошо видно: действительно ли ты так любишь Чехова, посвящая ему свой спектакль, хочешь напомнить зрителям про этого гения, чтобы взяли да перечитали, либо ты получаешь субсидии под эту дату и тогда это коммерческий проект. А коммерческие проекты редко отвечают художественным ожиданиям зрителя. Это всегда раздражает, потому что непонятно, кто формирует эту моду, почему Чехов, а не Брэдбери. Мы знаем и любим авторов, и Чехов для меня наисовременнейший драматург: если относиться к нему со всем уважением, не меняя ни точки, ни запятой, быть внимательным к нему не поверхностно, а погружаться в чеховское творчество – более современного автора нет. Мне иногда напоминают, что он умер, потому мне кажется, что я должна с ним разговаривать. Мы планируем этой весной выпустить спектакль, который готовится уже 2 года, по пьесе «Три сестры». Вопросы, которые поднимает Чехов, сногсшибательны, иногда становится страшно и жутко, когда понимаешь, что какая-то история в изложении Чехова напоминают твою собственную. Более жесткого, более сурового автора я в драматургии не знаю. И если внутри театра живет внимательное отношение к автору, то можно отметить и 151 год.

У нас есть спектакль «Back in USSR». Только ленивый не сказал о том, что он очень конъюнктурный. Я некогда не ленюсь рассказывать, почему спектакль успешен. Спектаклей на эту тему – масса. Нас однажды Роман Должанский пригласил на гастроли, когда я посмотрела на репертуарную карту Москвы, возникло ощущение: в Тулу со своим самоваром. И, вы знаете, Москва нас очень хорошо приняла, они не ожидали, что в Казахстане есть уровень европейского театра. «Back in USSR» — это гротесковый спектакль, в нем много смеха, клоунады, не специальной: вот, мол, придут 40-летние люди и пустят слезу. И делался этот спектакль не потому что тема СССР — это модно. Мы просто пели песни, пили чай и проговаривали какие-то истории, потом начали рассказывать детские страшилки, потом одна актриса начинаем петь какую-то песню дворовую, кто-то из нас стал плакать, потом разговор зашел о родителях. И вот с этого спектакль и возник: с поколения наших родителей. Они ведь очень болезненно вошли в эту новую эпоху, единицы выжили, многие мужчина, наши отцы спились либо умерли от инфаркта. Потому что не нашли себя в этой эпохе, по другим принципам привыкли существовать. Наше поколение — недобитых романтиков, мы умеем быть деловыми, мы можем заработать очень много денег, потом в ночь спустить. Младше нас на 5 лет — уже другая формация людей. Вот из такого разговора и возник спектакль. Мы умеем создавать драматургию путем актерской работы, сумели найти настолько узнаваемые прототипы, что к нам после спектакля подходили зрители и говорили: в нашем классе вот такая же училась! Да они во всех классах учились. Потому что мы делали этот спектакль изнутри, жалея и любя свое поколение, перепроверяя через сцену очень многие вещи, доведенные до полнейшего абсурда. Он ведь не биографический, это выдумка. Поэтому этот спектакль и долгожитель, потому что это не вопрос моды или даты, или кому это нужно. Это нужно, прежде всего, нам. Если человек творческий делает что-то что нужно ему в плане ответа на какие-то вопросы, то этот будет нужно и его зрителю. Но эту честность в себе искать очень тяжело.

На что Вы опираетесь, как художник, в своем творчестве? Есть любимые писатели или режиссеры?

Диктует, конечно, материал, мы только можем подключиться к нему. Люди, у которых я училась, говорили мне: если ты играешь Достоевского, читай все вокруг Достоевского, а не Кортасара, например. Я всегда думала: почему? Ведь тот же Кортасар очень любил Достоевского. Когда ты останавливаешься на пьесе или на идее, ты подключаешься к ней не столько сознательно, сколько начинаешь чувствовать ауру произведения. Я Ларса фон Триера считаю великим режиссером, но долгое время не могла принять его позицию, считала его фашистом, не могла понять его отношение к так называемому «быдлу». Как это он может решать и, главное, давать разрешение зрителю решать, а он это мастерски делает, находит краски соответствующие: кого убивать, а кого — нет. Я долгое время вообще не могла смотреть его фильмы, пока, видимо, не доросла. Пришел материал, как-то связанный с Ларсом, и я поняла: эта вообще не его позиция, это я понимаю, как зритель, что так нельзя, он заставляет меня понять это через такие жесткие формы.

Иногда бывает наоборот, что идея приходит от того, что я вижу. Я не завистливый человек, и когда вижу что-то восхитительное, могу только подивится: вот как же они так сделали. Так возникла идея поставить спектакль по Брэдбери: я увидела, как работает на сцене Татьяна Николаевна Тарская, актриса нашего ТЮЗа. Она просто потрясает своей энергией, которую отдает в зал, азартом и молодостью, которой нет у молодых артистов. Она потом пришла на наш спектакль «ДР.ГР.ТР», посетовала на то, что для нее не нашлось роли, и тут же у нас возникла идея о каком-то материале, который только она может сделать, и выясняется, что это ее любимая книга или писатель. Я верю в энергии, я знаю, что эта вещь — материальная. Если этот энергетический импульс «от лукавого», тогда провал. «От лукавого» в моем понимании означает от мозгов, потому что женщина природой своей должна существовать не мозгами, и это не вопрос женской или мужской режиссуры, жить мозгами — это мужская прерогатива. Женщина должна подключаться к чему-то всем существом, как животное, тогда все получается.

Два года назад вы завоевали Золотую Маску. Это очень престижная театральная премия. Какую роль в Вашей жизни играют вот такие опознаватели успеха?

Не верьте артистам, которые говорят, что им неважно признание, успех. Люди, которые идут в творческую сферу, ориентированы на обратную связь больше чем кто-либо, ориентированы на то: а какой ответ будет. Особенно на это ориентированы театральные актеры, потому что картины или скульптуры можно увидеть и восхищаться ими и через сто лет, а театр сиюсекунден: если нас сейчас не увидят, нас никогда не увидят, и даже видеозапись не передаст ощущений живого контакт со зрителями. До того, как мы попали на Золотую Маску, у нас было какое-то нереальное количество фестивалей, порядка 65 в разных странах. На Золотой Маске мы играли 2 спектакля. Это была потрясающая школа жизни. Я Маске очень благодарна не за тот престиж, который она нам дала, а за уроки ежедневной борьбы с ежедневными трудностями, который она нам тоже преподнесла: проблемы были везде, начиная с таможни и заканчивая бытовыми проблемами, отсутствием молотков, например, чтобы гвозди забить. Золотая Маска- сложный фестиваль по своей внутренней структуре. А тут еще и Арт-центр им. Мейерхольда, узнав, что мы едем на Маску, пригласил два других наших спектакля, других. То есть мы в течение недели играли четыре спектакля в разных концах города. А Москва — очень жесткий город: на установку спектакля, на которую требуются сутки, нам давали ночь. И так мы играли всю неделю: спектакль-перестановка-спектакль-перестановка. Да, это была хорошая школа.

Мы привезли на Маску очень спорный для России спектакль – «Гагарин». С одной стороны, он вызвал бурю положительных эмоций и рецензий, а с другой — зрители ревностно отнеслись к этой теме, посчитали, что мы даже как-то оскорбили их. Когда мы до этого говорили про СССР, то это всех тешило: вот мы опять большая дружная страна. А вот когда пошли разговоры о персоналиях, то пошли резкие замечания. В одной рецензии было очень жестко сказано про актрис: некрасивые актрисы вышли на сцену, а как они могли быть красивыми, если играли мужчин. Причем, с нашей стороны это публицистический разговор, без выводов, мы отрабатывали драматургию на архивных материалах. Вернувшись с Маски, мы стали спокойнее относиться к внешнему успеху: цена успеха – потери. Я очень рада, что после гастролей из труппы никто не ушел.

Сейчас модно стало приглашать в спектакли медийных личностей, которые не являются профессиональными актерами? Как Вы относитесь к подобной тенденции?

Когда мы сами стали медийными личностями, мы стали страдать от этого. Это так мешает, когда актриса выходит и играет Юрия Никулина, а из зала говорят: Вероника Насальская, а она великолепно играет Юрия Никулина — не отличишь, я знаю, что сейчас помирает на площадке, прежде всего, она. Когда мы идем на улицы с тем, с чего начинали с театральных провокаций, теперь нас узнают. Когда мы выходили на улицы в 2001 году, люди не понимали и спрашивали, кто мы, даже думали, что мы куклы, и удивлялись тому, что куклы дышат. Актер должен быть не узнаваем. Эта медийность — такое странное современное изобретение, которое так мешает. С одной стороны оно серьезно кормит многих людей, но приглашать ради нее — не дай бог! Потому что: а про что будет этот спектакль? Тогда надо делать спектакль про медийную личность, про ее жизнь, как она живет, это будет забавно. Другое дело, что никто на это не согласится. Театр — это иллюзия, он создает иллюзию присутствия зрителя не только в зрительном зале, но и в каком-то другом месте одновременно. Лицо с обложки этой вере не способствует. А отсутствие веры в театре — это все, это конец театру. Для таких вещей у нас есть специальные импровизации, когда мы приглашали известных режиссеров, художников, политиков, танцоров. Мы вместе выходим на площадку и заставляем человека импровизировать в том жанре, в котором они живет, а мы рядом с ним импровизируем как актеры. Но чтобы сделаться еще популярнее — нет, популярным в театре может быть только интересный спектакль, никакое имя.

Анна Дармодехина
20 Октября 2010 г., изменено: 22 Октября 2013 г.

Комментарии

Ваш комментарий может стать первым
Оставить комментарий
отписатьсяподписаться

Оставить комментарий